Всё открыто – и дверь, и калитка,
всё распахнуто – небо, земля!
… А к дощечке прилипла улитка –
неразумная часть бытия.
Мне всех жалко – поникшую просинь,
травы, сгнившие в поле, цветы,
ветром вбитую семечком осень
в пустоцветии сверхкрасоты.
Всё сквозь призму проходит,
сквозь чувство,
словно нить сквозь иголки ушко.
Одинокий мой, грешный, мой грустный,
я такая же – в гору пешком!
Ты – до светлого дня мой товарищ,
мой товарищ – до чёрного дня,
И до этой бессолнечной гари,
согревающей без огня.
Сколько было до нас: потонули
Атлантиды в глубинах морей,
прорываются – в шёпоте, в гуле –
что исторгнул Гиперборей.
Ледниками забытые суши,
монолитных движенья пластов,
шар земной – как боксёрская груша
астероидов, что хищных псов.
Мой товарищ – до светлого часа,
мой товарищ – до чёрного дня,
мы – другая особая раса,
мы – шпана, алкаши, ребятня.
Пахнет рыбой у жалких столовок.
У девчонки – улиткой пупок
между жалких китайских обновок –
марсиански не сдержан, не строг.
Вот она закурила нахально,
мне в затылок дыша детским ртом…
Ах, наш мир, наш невечный, астральный,
город, кладбище и гастроном.
И мы, словно пикассовы звенья,
хищных звёзд, Китеж-градовых грёз,
финок, скользких до самозабвенья,
наркоманов, что в поиске доз,
может быть, мы спасёмся – ни кровью,
ни начавшимся чувством большим,
а уменьем объять мир любовью,
если всё-таки согрешим!